Как у любого Великана, у меня бывают приступы мышиного писка. Как любой военноначальник, я иногда не могу оторвать взгляда от тарелки с кашей и сижу часами, как мудак, в халате посреди кухни. Время – полдень. Чай остыл. Радио по десятому разу барабанит своё пик-пик-пик, те же новости, та же Зыкина умерла, печенья кончились, сыр на бутерброде изогнулся, словно гимнастка.

Вязкие, тягучие паузы в свирепой жизни Тряпихоря.

Вечер наступает стремительно. Весь потолок в мухах. Хрипло орёт от голода кошка, бродя по комнатам, – ищёт живого человека, чтобы получить свою варёную, вонючую еду или хотя бы немного петтинга для разрядки. Но, кроме неподвижного халатного чучела на кухне и его остывшей каши, – нет никого. Чучело – это я. Время – уже семь. Голуби заглядывают в приоткрытую балконную дверь, но заходить не смеют. Мнутся поперёк порога, дёргаются. У Тряпихоря мышиный столбняк. У великана и генерального подполковника – постылый, незапланированный отпуск. Я сижу и не могу шелохнуться. Оглушительная тупость разлита в воздухе. На каше – сухая корка, по которой можно ходить без калош. Бутерброд лежит. По радио бибикают: уже полночь.

В предыдущий месяц подобные бдения заканчивались так: ..................

(Читать весь этот рассказ).

Во дворе несколько пожилых мужчин заигрались в домино, и когда подняли головы, то обнаружили, что вокруг уже глубокая ночь. Многим из них стало страшно, в особенности тем, кто был уже в совсем преклонном возрасте и с трудом мог передвигаться даже в светлое время суток. Те, кто помоложе, двинулись было гурьбой в темноту, но тут же вернулись, чувствуя, что чёрные пространства двора хранят в себе опасности куда бОльшие, чем несколько ночных часов за игровым столом. Решили ещё немного постучать в домино. Но игра стала путаться и натыкаться на какие-то внутренние противоречия в правилах, о чём раньше не было и речи, ведь домино есть домино. Теперь, ёжась от холода и поминутно озираясь, вся ясно чувствовали, что домино уже не совсем есть домино.

Когда один неудачник встречает другого неудачника, тут самое главное, кто у кого первым успеет спросить: «Как дела?». Впрочем, мой сегодняшний неудачник на чьём-то фоне может показаться вполне состоявшимся королём. Он и там, и сям, и даже знаменит, и, похоже, богат, и крепок, и красив. Так отчего же так поспешно, почти не расслышав приветствия, он лезет, рвётся вперёд, протискивая своё «как дела?», будто кричит «помогите!»? Медленно оглядывая его с ног до головы и улыбаясь, я произношу тихо, с твёрдостью, достойной члена нашей злополучной касты: «Меня не бойся. Я не выдам».

ТРЕНЕР: Да-да, как только делаешь из них хоть что-то, как только появляется хоть какой-то намёк на мышцы, на растяжку – всё! Они тут же сменяются новыми дохляками.

ДОКТОР: Точно так. Я не вижу результата своей деятельности. Я стремлюсь к здоровью, но здоровья вокруг себя не вижу. И что самое ужасное – не увижу никогда.

ТРЕНЕР: Они перестают ходить. Как будто они уже спортсмены, олимпийцы! Ходят только ничтожества. Снова эти мощи, снова и снова.

ОХОТНИК: Нет, те, кого я подстрелил, они уже не возвращаются. Это, кстати, я ценю в зверях. Они всегда новые.

ВИТЯ ЦОЙ: Никому не нужны какие-то свежие идеи. Незнакомые песни. Все тупо просят: давай «Перемен», «Огурцы», «Группу крови». Я говорю: ну вот же, ребята, я тут написал отличные ещё композиции, памяти Летова классный цикл, не хотите?.. «Восьмикласницу руби нахуй!» (смеётся).

Напиваясь до беспамятства, Анна Сергеевна всегда сохраняла чёткое понимание того, чтО можно и что нельзя женщине в её годах; твёрдо помнила местонахождение своего дома, то есть адрес, Менжинского, 5, 14, и аккорды той славной песенки, фа мажор, мишка с куклой громко топают, потом до мажор, громко топают, громко хлопают, чулки сразу помнила убирать в карман или в сумочку, помнила маму в такой смешной бумажной шляпке, что это просто у-ле-теть, но нашего подлеца не прощать никогда, это принцип, и за МКАД не уезжать никогда, и шешнадцать не жамить на-ка-да.  

Поскользнулась женщина на льду, но упала почему-то не она сама, а человек в очках неподалёку, через дорогу. Под ним был твёрдый, сухой асфальт, и могло показаться, что причин для падения у него не так уж много. Если исключить, конечно, вариант беспочвенного падения, то есть падения на ровном месте. Однако причина существовала. И когда женщина на льду поскользнулась, человек через дорогу упал, и очки его отлетели в незамерзающую, бензиновую лужу, мгновенно потонув, - именно тогда Сергей Сергеевич ослеп, а Шардюков выкинулся в окно.

Во-первых, я оглушен. Во-первых. Во-первых, сердце моё давно зашито в броню, и способность оглушительно умереть сохраняют для меня только люди близкие, - родня, кровь, дружба. Но Егор херачит издалека, прямой наводкой, из своего гопнического, бетонного Омска (я там был два года назад и орал на платформе «Его-ор?!»). И я чувствую тотальное сиротство.

Пишут, что он умер во сне от какой-то кастрюльной недостаточности. Смешно читать. То, как Летов жил, особенно последние несколько лет – это памятник конквистадорскому духу смелости, самовредительства, безумия и харакири в духе экспедиций Писарро.

Ох, перечитал сейчас вот это интервью: http://gr-oborona.ru/pub/pub/1095686537.html  («Собственно говоря, вторая часть альбома называется «Реанимация», и это соответствует действительности, потому что очень часто приходилось находиться в реанимации в это время — столько не было никогда. Вплоть до выхода из тела и таких всяких вещей. То есть сделано максимально возможное. Доведение человека до состояния критического. Даже не самоубийство, а то, где уже начинается бардо, смерть. В этих состояниях люди ведут себя по-разному. В этом состоянии, собственно говоря, и написано большинство этих песен»).

Какая там недостаточность?..

Песни Летова делают со мной что-то совершенно невообразимое. Чувства, рождаемые прямо в горле – это адский замес смеха, ужаса и воодушевления, который, по-моему, ближе всего назвать «махновщиной». Это удаль, ярость, плюс дикое отчаяние, которое только подстёгивает удаль. Его поэтика тотального поражения, из последних сил орущего о победе, вероятно, не просто повлияла на меня, - она создала мне половину мозга.

В принципе, что было в том, что он был жив? Я любил его, как любил Хармса, Кафку, Платонова, то есть любил беззаветно, глобально, и вся эта компания была жива совершенно иной жизнью, не повседневной, не изменчивой. В этом смысле смерть Летова не должна была бы стать какой-то ошарашивающей колдобиной. Но, на самом деле, она стала. Есть много крутых великанов, вроде Саши Соколова, Лимонова, каких-то ещё; плюс приезжие разные иностранцы, Селинджер там, Том Уэйтс, не знаю. Но у меня нет и не было никогда чувства, что они сейчас на войне, в опасности, в походе. Скорее, это такие почётные пенсионеры в Гаграх. А за Летова было страшно все последние годы, постоянно. Было сознание, что в мире вот сейчас, в данный момент, ползёт куда-то великий, отважный, аскетичный ебанат. И не просто ползёт, а ползёт под огнём, как этот, сын артиллериста, Лёнька, короче, герой. У меня был Герой. Выручить его было никак нельзя. Можно было только за него бояться и на него равняться.

 Ну что.

Ржавый бункер – моя свобода!

Заколочена дверь крестом.

Полну яму врагов народа

Я укрою сухим листом.

Ну, если на то пошло, пусть и у меня нарисуются "Итоги 2007-го". Потому что я тоже был. И потому, что есть люди, у которых итоги этого года отсутствуют (мой прадедушка, Анатолий Исаевич). А также не далёк тот год, в котором будут отсутствовать мои итоги (2094-й). Так что сейчас мне в самый раз оглянуться.

1. «ТРЯПИЧНЫЙ СОЮЗ». Первый и самый главный результат, который, видимо, хаха, продлит этот год ещё на месяц. Иначе я категорически проиграл. Ровно с прошлого января мы пишем с Веней сценарий. Этот сценарий и есть для меня 2007-й. Но наш год чуть-чуть не вписался в календарь. Мы немножечко облажались, затянули работу, проскочили поворот. Надеюсь, катаклизм не продлиться дольше месяца.

Итак, «Тряпичный Союз». Благодаря нему я несколько раз за это время был счастлив.

2. ESQUIRE, июль-август, 2007. Два рассказа в самом расфуфыренном журнале. Первая русская проза в нём, хаха! Причём это рассказ 2003-го года и рассказ 2007-го. То есть – тихое поощрение моему дурковатому прошлому, плюс приободрение настоящему. В общем, то, что нужно.

На форуме «Esquire»’а один добрый самаритянин высказался в адрес редакции: «Они б ещё сантехника пригласили им рассказы писать».

3. ГРАН-ПРИ на понятно каком Фестивале.

Не о чем было бы говорить, но – Святые Угодники! – благодаря этой удаче и старой перечнице Джиму Авиньону – сколько открылось вдруг радужных перспектив. Мы снимаем следующий фильм на плёнку, с бюджетом, - в общем, на свободе. Поднялась голова, выпрямилась спина, выросли опять волосы на макушке! Мне и вправду стало как-то легче врать, продолжать всем морочить голову. А то уж я совсем было зачах, даже собирался детей начать стругать, рок-звездой работать.

Ну, и теперь победы в номинациях: