- Почём? – протиснулся вперёд какой-то в жилете.

- Тридцать! – зыркал взглядом Отец. – Нет, два по тридцать, а один – нет, сорок, фу, тридцать пять.

- Погоди, щас схожу кое-куда и, может, возьму у тебя молочка. Эй, расступись! Весь день ЖРАЛ!..

- А эти чего умеют? – спрашивал другой.

- Эти? – отец смотрел на серьёзных своих детей и на бидоны, крупно дрожащие под ними. Один мальчонка, самый старший и смелый, немного описался, но лишь свернул рот в ниточку и прикрылся ножкой. – Эти всякое умеют. Умеют не больше, чем можно уметь. Но я бы Раввину Бен-Цви Ашкенази пожелал бы уметь половину ихнего!

- А говорить-то умеют?

- Говорить?

Отец снова оглядывал детей. Он строго-настрого запретил им открывать в городе рот, чтобы не распугали своими пы-пы-пы-пы-пы-пы всю ярмарку. Младший, впрочем, щебетал относительно гладко, и его возрасту могло бы такое лишь польстить. Но папа и на счёт Младшего волновался: до прошлой поездки старшие дети тоже не спотыкались на словах. Однако те, которые тогда вернулись, больше не смогли общаться без колдобин.

- Говорят они, как Пятикнижие пересказывают! Вот как они говорят! Языки шелковые, голоса медовые, матерного не знают ни аза.

- Ух ты! Если матерного не знают, как же они тогда тебя зовут, кобель ты варёный!

- Ну-ну, проходи по своим делам, куда шёл до меня! – Отец махал на грубияна молочной тряпкой. – Эй, не зеваем! Молоко! Ребёнки! Молоко! Ребёнки!

К вечеру он продал всех пятерых. Такой вышел день.

Трясясь на лёгкой, исподволь крошащей человеческий скелет колымаге, он двигался вдоль по склону, не зная, что сказать жене, но имея в оправдание карман ярмарочного крашеного гороха. Музыкальная шкатулка играла сама по себе в свёрнутом пиджаке где-то на дне телеги. Неловко вышло: обещал двоих, а продал пять. День такой вышел. Что ей сказать?..

Думал даже заехать к Хаиму Берхину и сторговать какого-нибудь его малыша. Но пропустил поворот. А развернуться у нас трудно.

Всю дорогу до дома бешено гремели друг о друга пустые молочные бидоны.